Из-за значительных финансовых расходов полные записи классических опер стали редкостью, поистине уникальными событиями. Тем более радостно слышать новую интерпретацию оперы «Евгений Онегин» Чайковского, записанную во время её концертного исполнения в Москве. Рассказывает Аттила Ксампай.

«Чувства египетской принцессы, фараона или сумасшедшего убийцы мне незнакомы, непонятны, - писал Чайковский Сергею Танееву, который, как и многие другие, считал недостатком «Евгения Онегина» бедность действия. - Мне нужно, чтоб не было царей, цариц, народных бунтов, битв, маршей... Я ищу интимную, но сильную драму, основанную на конфликте положений, мною испытанных или виденных, могущих задеть за живое».

Приняв решение взять за основу своей четвёртой оперы знаменитый роман в стихах Пушкина, в котором не повествуется о сколько-нибудь сенсационных событиях, 37-летний Чайковский поначалу столкнулся со столь сильным затруднением, что даже решил отказаться от обозначения «опера» и назвал свое сочинение «лирическими сценами». При этом композитор, зачастую вызывавший нарекания за приверженность западноевропейским музыкальным традициям, не мог бы выбрать более «русского» материала, с такой точностью передающего психологию русского дворянства. Уже при жизни Чайковского «Евгений Онегин» стал самой часто исполняемой в мире русской оперой.

В исполнительском отношении «Евгений Онегин», кажется, также всегда был вотчиной русских музыкальных сил - уже вследствие языкового барьера. Тем не менее за последние пятьдесят лет не было ни одной во всех отношениях убедительной русской трактовки, ибо холодный пафос, тяжеловесные голоса и неспешные темпы скрывали всю чувственность и свежесть произведения.

Лондонская версия Георга Шолти 1974 года долгое время считалась эталонной. Теперь наконец и русский дирижер в концертном исполнении «Евгения Онегина», состоявшемся в обладающем потрясающей акустикой Зале имени П. И. Чайковского Московской консерватории [sic!] и воспринятом с большим вниманием (и омрачённом лишь редким кашлем), при участии превосходных певцов нового поколения весьма убедительно высвободил и оживил молодой огонь, лирическую красоту и подлинную внутреннюю драму этого шедевра. 65-летний Марк Горенштейн смог всего за несколько лет преодолеть творческий упадок Государственного симфонического оркестра России, наступивший вслед за длительной светлановской эпохой; из московского коллектива с великолепным тёмным звуком и богатыми традициями он сделал поразительно тонкий ансамбль, который следует его содержательному дирижированию с гибкой динамикой и ощутимой искренней мотивацией. При этом он предстаёт «идеальным» капельмейстером, о котором мечтал сам Чайковский, - аккуратно сопровождающим певцов и носящим их «на руках», вместо того чтобы беcцеремонно заглушать их.

Прежде всего блистают два главных действующих лица - молодо звучащее лирическое сопрано Екатерина Годованец (Татьяна) и замечательный крепкий, с металлом, баритон Владислав Сулимский (Онегин) - блистают с тем трогательным вокальным и артистическим очарованием, которое ныне тщетно искать на большой сцене: лучшего Онегина мне не доводилось слышать уже много лет. Им не уступают и другие превосходные солисты. Общему высокому уровню не соответствует лишь бесцветный бас Андрея Телегина (Гремин). Однако несмотря на это мы становимся свидетелями в высшей степени увлекательной и трогающей широким дыханием 100-минутной драмы сильных и постоянно сменяющих друг друга чувств, драмы, где замечательные, весьма подвижные темпы исключают любую фальшивую сентиментальность, любой наигранный пафос и где в прекрасной и лёгкой прозрачности, чувственно и пламенно, расстилается перед нами неистощимая музыкальная изобретательность Чайковского, его композиторская изысканность и чуткость к движениям души. Такая музыкальная драма чувств не нуждается ни в каких иллюстрациях.