Источник: Эхо Планеты №16 Автор: Маргарита Виноградова Дата публикации: 02.04.2003
О том, что же происходило в эти годы с нашей музыкой и что нас ждет дальше, мы побеседо-вали с Марком Горенштейном, творческая история которого во многом характерна для этих лет, хотя, конечно, далеко не для всех она заканчивалась таким же хеппи-эндом.
Рождение Горенштейна как музыканта очень типично. Как появлялись все большие скрипачи XX века? Естественно, они рождались в Одессе. Сыну покупали скрипочку, и, едва он на-чинал на ней пиликать, какой-нибудь знаток среди знакомых восклицал: «Боже ж ты мой! Из этого мальчика будет толк!»
У Марка Горенштейна все развива-лось по этой схеме. Конечно, он поя-вился на свет в Одессе. Его родители не были музыкантами, но однажды и они вручили шестилетнему мальчишке инструмент и отвели в музыкальную школу. А потом все шло по восходя-щей. Во всяком случае, так казалось со стороны.
Он стал первоклассным оркестро-вым музыкантом, играл в самых пре-стижных оркестрах страны, а втайне .мечтал о дирижерской палочке. Мечта осуществилась через тридцать лет, но первый свой оркестр Марк Горенштейн получил не в России, а в Вен-грии. С 1985 года дирижер работал за границей. Возглавлял Будапештский симфонический оркестр, оркестр юж-нокорейского города Пусана, выступал со многими известными западными коллективами в Австрии, Голландии, Италии, Испании, Франции, Японии. С огромным творческим багажом в 1992 году он вернулся в Россию.
Объединив талантливых музыкан-тов, Горенштейн создал оркестр «Мо-лодая Россия». Под его руководством коллектив в короткое время занял достойное место в музыкальной жизни страны. А не так давно Горенштейн принял предложение стать художест-венным руководителем Государствен-ного Академического симфонического оркестра России (ГАСО).
Начался новый этап, когда имени-тому дирижеру понадобились вся его огромная энергия, талант и такт, чтобы возродить оркестр, имеющий та-кую славную историю. Как нельзя бо-лее кстати появился Указ президента о грантах семи ведущим музыкальным коллективам, среди которых назван и Государственный Академический.
'— Марк Борисович, еще недавно, на-верное, и музыканты не интересовались, любит ли наш президент классическую музыку, присутствовал ли он хоть раз на концерте в Большом зале консерватории. Но вот появились президентские гран-ты. Поможет ли имперский жест изме-нить ситуацию?
— Я не считаю это имперским жес-том. Наконец-то настало время, когда в нашей стране обратили внимание на культуру. В этом огромная заслуга министра культуры Михаила Ефимо-вича Швыдкого, который невероят-ными усилиями пробил брешь. В свое время я писал министру, что если в течение двух-трех лет не будет реши-тельно улучшено положение музы-кальных коллективов, то о профессии оркестрового музыканта в России можно забыть. Ни один молодой че-ловек после окончания консервато-рии не хотел работать в оркестре за 80 долларов в месяц.
В каждой цивилизованной стране есть оркестры, которые являются на-циональным достоянием и финанси-руются лучше других. В первом орке-стре Би-Би-Си, Бостонском, Нью-Йоркском или Берлинском филармо-ническом зарабатывают больше, чем музыканты других симфонических ор-кестров. При советской системе тоже были три элитных. Они и получали самую высокую зарплату. В Госорке-стре она составляла максимально 500 рублей, в оркестре Ленинградской филармонии под руководством Евге-ния Мравинского и Большом симфо-ническом — до 440 рублей. На гастро-ли за рубеж Госоркестр выезжал осе-нью и весной — как часы. И все рва-лись, во-первых, увидеть мир, а во-вторых, заработать. Это никакой не секрет. Музыканты дрожали от одной мысли потерять место, а потом ока-заться в третьеразрядном оркестре с зарплатой 100 рублей.
— Такое исключительное положение Госоркестра наверняка притягивало луч-ших музыкантов?
— Я работал в Госоркестре с 1975 года и хорошо помню, какое столпо-творение было на конкурсе на заме-щение вакантных мест. Музыканты всей страны — от Владивостока до Одессы — всеми правдами-неправда-ми стремились в Москву. Конкурс в ГАСО был огромный — 60 человек на место. И что это были за музыканты! Из шестидесяти претендентов двад-цать были лауреатами всесоюзных и международных конкурсов, концерт-мейстерами. Студенты вообще не до-пускались к прослушиванию. Сегодня же все поставлено с ног на голову: в оркестре 60 свободных мест, а на кон-курс приходит один. Кто приходит, того и берут.
В том, что сейчас положение меняется, заслуга президента, который, уверен, понял эту проблему. Грант — это возможность достойного заработ-ка, разумеется, по меркам нашей стра-ны. Если музыканты раньше получали не более 100 долларов в месяц, то с 1 января нынешнего года получают 1000. Теперь я как главный дирижер могу требовать и запрещать занимать-ся халтурой.
— Без халтуры нельзя было?
— Так если нечего есть, то музыкан-ты стараются заработать, где можно. Совсем недавно многие из них зани-мались извозом. Представляете себе? Садились в машину и работали как та-ксисты. Это абсолютно ненормальная ситуация. Люди перестали дорожить своим местом, бегали из одного орке-стра в другой. А оркестров — видимо-невидимо. Каждый день образуются новые и также скоропостижно распа-даются.
— А как они возникают? Ведь органи-зовать оркестр не так легко.
— А вот как. Находится какой-то человек — не Зубин Метта, не Клаудио Аббадо, к сожалению, а тот, кто ничего не может достичь ни здесь, ни в чужой стране. Он находит другого — с деньгами и предлагает ему создать собственный оркестр. И тот соглаша-ется, как же — престижно! Оркестран-ты три раза поработали, им заплатили, через полгода деньги кончились — все!
На деле, если человек хочет органи-зовать оркестр, он должен получить базу, купить инструменты, а это стоит порядка полумиллиона долларов, ку-пить костюмы, о чем такой новояв-ленный маэстро и не вспоминает. Это я как руководитель должен заботиться об инструментах, а у него никаких за-бот. К нему являются во фраке или смокинге нашего оркестра и с нашими инструментами. Я вручаю музыканту валторну, которая стоит 8 тысяч дол-ларов, а тот играет на ней неизвестно где. И все время занят. А я не могу за-брать у него инструмент, ему ведь, как известно, заниматься надо.
— Наверное, тяжело было расста-ваться с любимым детищем — «Молодой Россией»?
— Невероятно тяжело, но ведь для меня и Госоркестр является родным домом. В этом коллективе я провел почти десять лет в качестве скрипача. Это были счастливые годы. Именно благодаря общению с прекрасными музыкантами и их художественным руководителем, феноменальным дири-жером Евгением Федоровичем Светлановым я сформировался как артист.
Принять предложение возглавить Госоркестр было очень нелегким ре-шением, и вот почему. С одной стороны, как оставить «Молодую Россию», а с другой, — наблюдая со стороны, я убеждался, что с каждым днем Госор-кестр теряет черты, присущие именно этому коллективу, который на протя-жении тридцати пяти (!) лет под руко-водством Светланова был первым в стране — не по формальному призна-ку, а по качеству исполнения.
— На последнем концерте я обратила внимание, что оркестр сильно обновился, две трети его составляет молодежь.
— Это не так. Но обновление боль-шое. Когда я был назначен художест-венным руководителем, в оркестре было около 40 вакантных мест. В группе первых скрипок при штате 18 человек сидело 10, из которых чет-веро были профнепригодны. Их при-шлось сразу освободить.
— Теперь, после получения президент-ского гранта, можно ли будет поста-вить жесткие условия музыкантам ?
— Обязательно. С каждым оркест-рантом будет проведена беседа. Но я не хочу запрещать сольную деятель-ность. Концертмейстер оркестра Сер-гей Гершенко — лауреат международ-ных конкурсов — выступал во многих странах мира, представлял камерные программы со Святославом Рихтером. Для оркестра чрезвычайно престижно, когда в нем работают такие музыкан-ты, как Гершенко, концертмейстеры Юрий Капитонов, Рифат Комачков, солист-флейтист Леонид Лебедев.
Оркестранты хотят преподавать — нет проблем. Главное, чтобы это было на высоком профессиональном уров-не. В оркестре в последние годы, к со-жалению, работали не напрягаясь. Сейчас нет готового материала — с му-зыкантами надо заниматься не менее полугода, чтобы они стали профессио-нальными оркестрантами. Скрипач, окончивший консерваторию, может хорошо играть каприс Паганини, но из этого вовсе не следует, что он может играть в оркестре. Как говорят в Одес-се, это две большие разницы.
— Кстати, об Одессе. Вы ведь учились в школе, основанной знаменитым педаго-гом Петром Соломоновичем Столярским. Его учениками были выдающиеся скрипачи — Давид Ойстрах, Натан Мильштейн. Столярский умер в 1944 го-ду, а вы поступили в школу в 1953-м. Со-хранила ли школа традиции своего осно-вателя?
— В школе работали замечательные педагоги. Мой преподаватель по клас-су скрипки Артур Леонидович Зуссерман был прямым учеником Сголярско-го. Сейчас он живет в Израиле. В про-шлом году я был там и разыскал сво-его учителя. Ему уже 80 лет, он пре-красно себя чувствует, такой же энергичный, как и прежде, — настоящий одессит. В Одессе, да и в Израиле, все ученики стремились попасть к нему.
— А как вы оказались в Госоркестре?
— Благодаря Евгению Федоровичу Светланову. В 1973 году, когда я рабо-тал концертмейстером симфоническо-го оркестра Кишиневской филармо-нии, я как-то взял больничный и при-ехал в Москву — погулять. Увидел объявление о конкурсе в ГАСО, тут же позвонил товарищу, чтобы он прислал мне скрипку самолетом. У меня не было с собой ни диплома, ни характе-ристики с места работы. Мои знако-мые попросили директора оркестра послушать меня без документов, а он уговорил Светланова. После прослу-шивания Светланов подозвал меня и спросил, могу ли я привезти докумен-ты. И тут я выдал такую фразу, кото-рую до сих пор себе простить не могу: «Вы знаете, ведь в Кишиневе работает такой же народный артист СССР, как и вы». Что было правдой! В каждой республике в советское время был свой народный артист Союза, в Мол-давии им был Тимофей Иванович Гуртовой. Я ему сказал, что в больни-це лежу, и вдруг явлюсь за характери-стикой. Представляете, какой был бы скандал! Мне ничего не оставалось, как признаться Светланову, что это невозможно.
А на конкурсе сидели музыканты из Большого театра. Они предложили мне пойти работать к ним в оркестр, если я не попаду в Госоркестр. Вер-нувшись в Кишинев, я по дикой наив-ности тут же уволился, сдал квартиру в филармонию и приехал в Москву. Тут узнаю, что ситуация изменилась и мне надо пройти конкурс уже в Боль-шой театр на общих основаниях. Ка-тастрофа полная — лишился кварти-ры, лишился прописки, а если не пройду — куда деваться? Месяц как-то прожил в ожидании прослушивания, сыграл и был принят в оркестр Боль-шого театра.
А через два года вновь был объявлен конкурс в Госоркестр. И я сделал вто-рую попытку. После прослушивания, когда все члены худсовета высказа-лись — а у каждого концертмейстера была своя креатура, каждый тянул своего, Светланов заявил: «Я не пони-маю, о чем вы говорите. Вот человек второй раз переигрывает всех, а вы на-зываете того, другого, третьего». Пос-ле чего все единодушно подняли руки за мою кандидатуру.
Через пять лет, на первом же внут-реннем конкурсе, с девятого пульта первых скрипок Евгений Федорович пересадил меня на шестой. Что тогда было невероятным событием, потому что в советское время нельзя было пе-репрыгнуть через кого-то — можно было передвинуться «только на один стул». А я с девятого пульта прыгнул на шестой, а потом и на четвертый.
— Вы хотели быть оркестровым музы-кантом, а как же стали дирижером?
— В ранней юности я прочитал кни-гу Кирилла Петровича Кондрашина. Он пишет, что дирижер — это профес-сия второй половины жизни. Сначала надо сформироваться как личность, как музыкант.
Первые попытки в дирижировании я делал, еще работая в Кишиневе. Но чтобы учиться на дирижера, надо бы-ло иметь хоть какой-то достаток. А я с 13 лет учился и работал. У нас была очень бедная семья. Отец с нами не жил с моих 12 лет, мама работала кас-сиром на вокзале, зарплата 70 рублей и двое детей. Я играл на танцах, потом в эстрадном оркестре. Скрипкой я владел настолько прилично, с моей точки зрения, что она давала возмож-ность себя прокормить.
После переезда в Москву мы с же-ной и маленьким ребенком жили у те-щи в одной комнате в коммуналке. Только когда я проработал два года в Госоркестре, получил в Москве квар-тиру, мог обеспечить семью каким-то минимальным достатком, я решил, что пора. Я пришел к профессору Московской консерватории Лео Морицовичу Гинзбургу посоветоваться. Он мне без обиняков сказал: «С такой фамилией дирижерами не становят-ся». А в Ленинградской консерватории покойный Арвид Янсонс высказал то же самое в иной форме: «Не подумай-те, что вас не взяли, потому что у вас такая фамилия». Я ответил, что и не подумал.
— Но дирижером вы все же стали.
— Помог Светланов. Как-то во вре-мя гастролей в Испании он обратился ко мне: «Я знаю, что вы занимаетесь дирижированием... Я ничего не могу для вас сделать, потому что нигде не преподаю». Но дал рекомендательное письмо в Министерство культуры СССР, и для меня открыли место в Новосибирской консерватории. В 1981 году я поступил в класс профессора Арнольда Каца «заочным дирижером» — слышали что-нибудь подобное? Ду-маю, никогда. За три года вместо пяти окончил консерваторию, приезжал дважды в год — на сессии. В 1982 го-ду получил диплом на Всероссийском конкурсе дирижеров.
— Как же сложилась ваша дальнейшая судьба?
— Я надеялся, что Евгений Федоро-вич сделает меня ассистентом. Ведь первая проблема для дирижера — иметь оркестр. Светланов мог подойти ко мне в антракте звукозаписи и ска-зать: «Марик, вы завтра будете дири-жировать на репетиции Вторую сим-фонию Рахманинова». «Евгений Фе-дорович, как завтра? — в ужасе вос-клицаю я. — Ночь осталась. Я ведь никогда это не дирижировал». А он: «Ничего, вы человек способный, успе-ете». И так было не раз.
Трудно себе представить, в какой обстановке я это делал. Когда ты си-дишь на четвертом пульте в группе первых скрипок и вдруг встаешь за ди-рижерский пульт и начинаешь учить — кого? — профессоров Московской консерватории, как им надо играть! Представляете, какая это «радость» для музыкантов высочайшего класса, каковые тогда работали в ГАСО? Но сказать «нет» Евгению Федоровичу было нельзя, а, крЪме того, я сам рвался дирижировать.
Ассистентом дирижера Светланов меня по каким-то причинам не назна-чил. К тому времени изменились мои личные обстоятельства. Я попросил отпустить меня на полгода в Венгрию: моя вторая жена — венгерка. Он не отпустил. И в 1984 году я ушел из ор-кестра. В прощальном письме Евге-нию Федоровичу я совершенно ис-кренно признавался, что по гроб жиз-ни обязан ему всем — и до сегодняш-него дня так считаю.
— Как складывается судьба! Теперь вы возглавляете оркестр, которым так блистательно руководил Светланов.
— Евгений Федорович был в сущно-сти моим первым и единственным учителем в искусстве дирижирования. Великим учителем. Его руки, в кото-рых таилась магия притяжения, его харизма, его понимание музыкальной фразы, его отношение к сочинениям композиторов разных эпох являются для меня эталоном. И я вместе с му-зыкантами сделаю все, что в моих си-лах, чтобы возродить былую славу Госоркестра.
Планы у нас большие, программы — сложные. Новый концертный сезон на-чинается в октябре, а у нас уже на сен-тябрь есть приглашения на гастроли на Украину и в Китай. 3 октября оркестр должен играть Девятую симфонию Ма-лера. Труднейшее сочинение! Тут заду-маешься, что делать — ехать в Китай или репетировать Малера? Тем более что этот концерт будет посвящен Евге-нию Федоровичу Светланову.
И каждый сезон, пока я руковожу оркестром, ГАСО будет играть концерт памяти великого музыканта.
